fontz.jpg (12805 bytes)

 

[ На главную ]

"Отечественная история", 2, 2005 г.

ЛЕТО 1941-го. МЕЖДУ ГОМЕЛЕМ И БРЯНСКОМ
(Записки мл. лейтенанта)
(фрагменты)

Черкасов П.Г.

OTIS052A.jpg

OTIS052B.jpg

OTIS052P.jpg

Автора этих строк давно нет в живых. Он умер 17 августа 1987 г. в возрасте 74 лет. После смерти отца осталось полтора десятка тетрадей, в которых он, по моей просьбе описал свою жизнь – описал, как мог, бесхитростно и не очень умело, адресуясь исключительно к свои детям и внукам. Главным делом своей жизни отец, как и большинство его сверстников, считал участие в Великой Отечественной войне. Любопытно, что это убеждение пришло к нему не сразу. Помню, что в 40 и даже в 50 лет он не любил вспоминать о войне. То ли недосуг было за повседневными заботами и поглощавшими его делами, то ли не зарубцевались еще физические и душевные раны, нанесенные войной.

Лишь исключительно выйдя на пенсию на исходе седьмого десятка, он, видимо, стал ощущать пустоту нашей тогдашней жизни, которую в середине 1980-х назовут брежневским застоем. В сравнении с той жизнью, в которой, казалось ничего не происходило, трагическая героика четырех военных лет могла приобрести для него какую-то привлекательность. Набиравшее силу в 1970-е гг. ветеранское движение, объединившее участников Великой Отечественной войны, помогло отцу заполнить образовавшуюся пустоту ежегодными (9 мая) встречами с фронтовыми друзьями, возобновившейся перепиской, общими воспоминаниями, из которых незаметно ушла прежняя горечь, зато появилась очевидная ностальгия по ушедшей, пусть и исковерканной войной, молодости.

Думаю, по этой причине мне и не составило особого труда убедить отца заняться необычным для него делом – написанием мемуаров. Предназначенные исключительно для "внутреннего", т.е. семейного пользования, его записки изначально не претендовали на общественное внимание. Тем не менее, перечитав их теперь, в канун 60-летия Победы, я подумал, что отдельные фрагменты могут представлять интерес и для "постороннего" читателя.

Публикуемый отрывок посвящен первому, быть может, самому тяжелому месяцу войны, когда со всей очевидностью обнаружилась наша вопиющая неподготовленность к столкновению с врагом. В шок было ввергнуто не только "штатское" общество, но и сама Красная Армия, солдаты и командиры которой мучились одним и тем же вопросом – как могло случилось, что "непобедимая и легендарная" оказалась не в состоянии отразить германскую агрессию. Два десятилетия советским людям настойчиво внушали, что любой враг будет разбит уже в приграничных сражениях, после чего военные действия завершатся окончательной победой на вражеской территории. Правда, этот мучительный вопрос по вполне понятным причинам каждый задавал лишь самому себе. Редко кто рисковал тогда открыто высказывать свои горькие сомнения.

Подобным вопросом задавался и автор публикуемых воспоминаний – младший лейтенант Красной армии. Тогда, в июне-июле 1941 г. он не нашел на него ответа. Понимание пришло лишь 20 лет спустя.

Несколько слов об авторе воспоминаний. Петр Гордеевич Черкасов (1913-1987) – кадровый офицер Советской Армии. Службу начинал в 1936 г. механиком-водителем танка в Забайкальской группе ОКДВА. Уволился в запас в 1958 г. в звании майора. В годы Великой Отечественной войны воевал на Западном фронте, в Московской зоне обороны, на 2-м Прибалтийском, 1-м и 2-м Украинских фронтах. Войну закончил в феврале 1945 г. в Будапеште. За время войны и последующей службы был награжден четырьмя боевыми орденами и тринадцатью медалями. После демобилизации занимался преподавательской работой, был завучем производственного обучения в одной из средних школ Саратова.

П.П.Черкасов
доктор исторических наук.

/27/

В последних числах апреля 1941 г., сдав все экзамены на "отлично", я завершил учебу в Пушкинском автотехническом училище. Вообще-то после срочной и сверхсрочной службы на Дальнем Востоке я как танкист поступал в Ленинградское танкотехническое училище, но неожиданно для всех нас – курсантов – в мае 1940 г. приказом наркома обороны СССР училище было переквалифицировано в автотехническое и одновременно переведено из Ленинграда в г. Пушкин (бывшее Царское Село). Очередной сюрприз поджидал нас в самом конце 1940 г., когда командование училища объявило, что нашему 4-му батальону, укомплектованному сверхсрочниками, учеба сокращается на 6 месяцев. Это означало, что вместо положенных двух лет мы проучимся полтора года.

5 мая 1941 г. мне присвоили звание младшего лейтенанта. те из курсантов, кто прослужил на сверхсрочной службе не менее 3 лет, получили звание лейтенанта и техника-лейтенанта. У меня же стаж сверхсрочной службы составлял только один год. Но все равно я очень гордился единственным кубарем, украсившим отворот моего кителя. Ни одно последующее воинское звание не доставляло мне такой радости, как этот первый офицерский чин. Я старался не вспоминать старую армейскую поговорку о том, что "курица – не птица, прапорщик – не офицер (звание младшего лейтенанта в Советской Армии соответствовало чину прапорщика в дореволюционной русской армии).

Почти весь наш выпуск был направлен на службу в западные военные округа; насколько я помню, ни один человек не вернулся на Дальний Восток или в Забайкалье, как нам обещали. Это наводило на мысли о вероятном противнике, хотя после заключения в августе 1939 г. советско-германского пакта о ненападении все прежние разговоры о возможной войне с Германией прекратились.

Мне как отличнику учебы предложили служить в Москве, в так называемом "Спецгараже". Это была правительственная автобаза то ли Совнаркома, то ли Наркомата обороны, сейчас уже не помню точно; она, как я узнал впоследствии, располагалась в историческом здании Манежа. Почетное предложение настолько меня напугало, что, не раздумывая ни минуты, я отказался, изъявив готовность служить в любом военном округе. Мой отказ объяснялся просто: я боялся ответственности. В те суровые годы банальная дорожная авария или малейшая техническая неисправность транспортного средства, обслуживающего члена высшего партийно-государственного или военного руководства, могла стоить жизни не только водителю и автомеханику, но и тем, кто над ними стоял, поскольку всесильный НКВД во всем видел "происки врагов". В результате я был направлен в распоряжение управления кадров Харьковского военного округа (ХВО). Туда же получили назначения еще 15 человек из нашего и параллельного (неускоренного) выпуска.

В Харьков мы прибыли 8 мая 1941 г. Меня и нескольких товарищей отдел кадров ХВО направил для прохождения службы в 12-й мотоциклетный полк на должности командиров взводов. Полк, входивший в создаваемый 25-й механизированный корпус, формировался в пригороде Харькова, близ железнодорожной станции Безлюдовка. Прибыв на место и представившись командиру полка, майору с редкой фамилией Нос, столь же неожиданно, сколь и приятно я был удивлен: вместо взвода мне предписали принимать роту бронеавтомобилей БА-20. Поначалу я приписал это повышение тому обстоятельству, что за моими плечами, помимо училища, была сверхсрочная служба. Но очень скоро разочаровался: стремительный старт моей карьеры объяснялся острой нехваткой среднего командного состава.

Полученное мною подразделение ротой можно было назвать с большой натяжкой. В нем числилось 45 красноармейцев, 3 командира отделения и 3 бронеавтомобиля. Командиров взводов не было вообще. Примерно такое же положение наблюдалось в других ротах и батальонах. Техническая часть также оставляла желать лучшего. Бронеавтомобили, мотоциклы и велосипеды поступали в полк нерегулярно, в ограниченном количестве, часто в разукомплектованном виде и в плохом состоянии. Постепенно рядовой состав пополнялся, а вот младших и средних командиров (отделений и взводов)

/28/

.... (пока пропущено)....

/29/

делился своими впечатлениями, которые оказались аналогичными моим невеселым наблюдениям.

Тем временем за окнами избы уже начинало светать. Где-то часа в четыре мы, наконец, разошлись. Однако поспать в эту короткую, майскую ночь так и не удалось. Около шести утра меня разбудил связной, передавший, что объявлена боевая тревога. Через несколько минут я с товарищами уже мчался в расположение полка. Прибыв на место, мы увидели, что полк заканчивает построение. Доложив майору Носу о прибытии, мы заняли места перед своими подразделениями. Командир полка объявил, что тревога учебная, и что сейчас мы двинемся маршем в район сбора. Марш продолжался часа два или три, не помню точно. По прибытии на место майор Нос собрал командный состав, а затем комполка приказал дать сигнал о возвращении в район постоянной дислокации.

После завтрака начались обычные занятия по одиночной подготовке. Красноармейцев учили окапываться, изучать оружие, стрелять и метать гранаты. Занятия по строевой подготовке проводились повзводно, в основном командирами отделений. К сожалению, вся программа была направлена исключительно на подготовку отдельного бойца, а ротные и даже взводные учения не проводились.

С начала июня начались разговоры о войне с Германией. Гитлер сосредоточил вдоль наших границ огромную армию, и слухи об этом, по всей видимости, шли от населения приграничных областей. Разумеется, не обошли они и военную среду. Мы, как и весь наш народ, еще с 1933 г., когда Гитлер пришел к власти, свыклись с мыслью о неизбежности столкновения с фашизмом. Советско-германский пакт о ненападении 1939 г. не мог ввести в заблуждение нас, кадровых военных. Но что действительно дезориентировало армию, так это сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., с которым нас ознакомил комиссар полка. В этом сообщении категорически утверждалось, что слухи о предстоящей войне с Германией являются ложными и не отвечают дружественному характеру советско-германских отношений. Более того, нам разъяснили, что подобные слухи могут распространять "враждебные элементы".

Так или иначе, но теперь мы, командиры, стали избегать любых разговоров на тему войны с гитлеровской Германией. Однако в полном противоречии с усыпляющим тоном сообщения ТАСС наш полковой командир 20 июня отдал поразившее всех распоряжение: командному составу покинуть частные квартиры и перебраться в палатки, в расположение своих подразделений. Правда, неожиданный этот приказ объясняли предстоящей отправкой полка в летние лагеря в Белоруссию. Так или иначе, но в субботу 21 июня я переселился в палатку, где мне предстояло провести последнюю мирную ночь.

В воскресное утро 22 июня мы, командиры, и наши красноармейцы наслаждались редкими минутами послабления в расписании ежедневных занятий. Неожиданно в середине дня весь личный состав был поднят по тревоге, и комиссар полка перед строем ознакомил нас с правительственным сообщением о вероломном нападении гитлеровской Германии на нашу Родину. Потом объявил наше построение митингом и предложил желающим высказываться. Мы были потрясены. Ведь еще неделю назад нас заверяли, что войны с Германией не будет... Выступавшие командиры, политработники и красноармейцы гневно и искренне клеймили фашистского агрессора, клялись с честью выполнить свой священный долг, а если потребуется, то и отдать жизнь за нашу социалистическую Родину. Совсем скоро многие из них пали на поле боя, подтвердив данное обещание...

Майор Нос отдал приказ готовить личный состав и материальную часть - бронеавтомобили, мотоциклы и велосипеды - к погрузке на железнодорожные платформы. Работа проходила слаженно и спокойно. Вечером я прошелся по палаткам моей роты. Отбой был дан как обычно, по распорядку дня. Часть красноармейцев спала, другие при свечах писали письма родным. Я приказал им поскорее заканчивать и не мешать спящим товарищам. Затем отправился в нашу командирскую палатку. Там, конечно, никто не спал. Шел разговор о начавшейся войне. Какая она будет? И что ждет каждо-

/30/

го из нас? Как бы это знал?.. Ночь была очень темная. Только в небе над Харьковом наблюдалось какое-то странное свечение. Слышались глухие удары. Неужели бомбят'? Ведь до границы многие сотни километров! Мы все вышли из палатки и долго наблюдали это невиданное прежде зрелище, думая, каково там харьковчанам.

На следующий день мы узнали, что немцы действительно бомбили Харьковский железнодорожный узел. Они сбрасывали на парашютах осветительные ракеты, чтобы лучше были видны объекты бомбежки. Об этом, а также о результатах налета вражеской авиации рассказал нам на очередной политинформации комиссар полка. В тот же день для личного состава была устроена баня. Все переоделись в чистое белье. Когда-то еще придется помыться?

Ждать погрузки в эшелон нам пришлось еще почти двое суток. Платформы на станцию Безлюдовка подали в середине дня 25 июня. Поскольку техники в полку было мало, погрузка много времени не заняла. Еще засветло все было закончено, личный состав размещен по вагонам. На станции скопилось очень много людей из Харькова и окрестных населенных пунктов. Среди них были родители, жены, братья, сестры, невесты красноармейцев, призванных из Харьковской области. Многие с маленькими детьми. Все искали своих, а найдя, - плакали и обнимались, передавали отъезжавшим на фронт узелки с хлебом, салом, куревом. Старики, ветераны Первой мировой и Гражданской, давали советы и наказы своим сыновьям и внукам бить фашистов. Над станцией стоял непрекращающийся шум и гам.

Локомотив к нашему составу прицепили поздно вечером. Под затяжные, рвущие душу паровозные гудки отъезжавшие и остающиеся обменивались последними пожеланиями и напутствиями. Но вот состав тронулся и, словно нехотя набирая скорость, стал выбираться за пределы железнодорожной станции. Многоголосые крики потонули в пронзительном реве гудка. Через некоторое время наш состав уже ровно отстукивал километры в западном направлении.

На следующий день (27 июня), в два или три часа пополудни мы прибыли в Полтаву. Станция была до предела забита воинскими эшелонами. Разминаясь вдоль путей, я неожиданно встретил четверых своих однокурсников по училищу. Как и я, они оказались из 25-го мехкорпуса, только из другого эшелона; как и я, по сути, стали пехотными командирами; как и я, не знали, куда конкретно нас везут. "Мы здесь стоим уже пять часов, - сказали они, - и сколько еще простоит, не знаем..." Попрощавшись, мы разошлись по своим эшелонам.

Где-то часов в пять или в шесть вечера прозвучал сигнал воздушной тревоги. Вскоре показались фашистские бомбардировщики. Их встретил заградительный огонь зениток. Плотность огня была такова, что вражеские летчики предпочли сбросить свой смертоносный груз в стороне. И все же несколько бомб угодили на территорию станции. После окончания бомбежки и расчистки путей были отправлены литерные эшелоны. На станции стало посвободнее. Однако наш состав стоял на месте, и мы продолжали мучиться неизвестностью. Вечером того же дня командование назначило меня дежурным по эшелону, а ночью без всякого предупреждения состав тихо отправился в дальнейший путь. Направление движения нам по-прежнему не сообщали, но, сориентировавшись, я понял, что от Полтавы мы повернули на северо-запад.

Учитывая обстановку военного времени, функции дежурного были существенно расширены. Приходилось следить не только за порядком в эшелоне, но и принимать дополнительные меры по организации внешней охраны. На одной из стоянок мое внимание привлекли двое неизвестных в штатском, проявлявших подозрительный интерес к воинским составам. Они шныряли под вагонами, пытались заглядывать внутрь. С помощью двух караульных я задержал их. По дороге в комендатуру они упрашивали меня отпустить их, утверждая, что местные. "Если местные жители, то комендант вас отпустит, - сказал я, - а у меня нет возможности проверять, говорите вы правду или нет. К тому же, зачем местным жителям крутиться у воинских эшелонов, идущих на фронт?" В общем я сдал их в комендатуру, даже не догадавшись обыскать. На следующий день комиссар полка объявил, что задержанные мной люди оказались вражески-

/31/

......
/*** Там дальше как полк оказался на фронте, бои с немцами (в т.ч. рукопашные), оступление, Черкасов П.Г. получает ранение и оказывается в госпитале ***/
......

/42/

(16/07/2017)

[ На главную ]